![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
xedroxАлександр Бирюков на сайте Мужское просвещение рассказывает про методы дошкольного воспитания, которые удивительным образом для него закончились лишь заиканием. Не такие уж редкие методы, хочу заметить.
Про атмосферу в семьях дорогих россиян с примерами повествует книга Другая химия от Дениса Бурхаева. В наше время профессия учителя ещё менее уважаема, ещё более бесправна, качество человеческого материала хуже, да есть и своеобразные приметы времени типа "арестантский уклад един" + Врачи поражены: в России не осталось здоровых выпускников 20 июн 2017, правда.ру..
---
Как многие знают, я заикаюсь. Это началось примерно в 4 года, и с тех пор я обладаю такой вот интересной особенностью. Расскажу об этом, как это возникло, как продолжалось и как я с этим вполне благополучно живу. И не только живу, а с самых школьных лет вполне себе успешно публично выступаю, в том числе и на федеральных телевизионных каналах. Вполне возможно, что история вокруг моего заикания растянется на несколько статей, настолько там захватывающий сюжет и лихие повороты. Рассказывать буду обстоятельно, подробно, потому что хочу, чтобы эти мои статьи помогли мужчинам, которые, как и я, заикаются.
Примерно до 4 лет я не заикался, обладал довольно быстрой и понятной (с учётом раннедетской картавости) речью. Началось всё после того, как в нашей группе детского сада воспитательницы под предводительством заведующей решили устроить филиал гестапо. Взялись они за это дело всерьёз, и в ход пошли совсем недетские методы.
Одним из их заскоков была идея насильного кормления детей. Уж не знаю, требовали ли от них какого-то прироста массы детей в ходе откорма (как свиней на мясо, да-да). Но как бы то ни было, по их мнению, дети были обязаны есть всё, что дают, и до последней ложки. Попробуй не ешь. Дети «едовые», то есть которые метут всё, что на стол поставили, под раздачу не попали. А вот те, кто ел мало, отхватили. Кое-что из садистских методов помню отчётливо, словно перед собой вижу. Например, одной девочке, которая не стала есть не то суп, не то кашу, вылили тарелку на голову. Так она и сидела, обтекая супом. Лицо, волосы, одежда – всё было залито супом. Как воспиталки её потом отмывали и что говорили родителям – не знаю. Знаю только, что ничего им не было – родители даже не забрали девочку из этого детсада. И вот отложилось у меня в памяти, что эту экзекуцию воспиталки повторяли не раз, в том числе и с этой девочкой. Опять же, не знаю, как потом они объясняли родителям то, что одежда и волосы детей залиты жиром и капустой из супа.
Иногда делали так. У соседнего за столом ребёнка спрашивали, что сделать с тем, кто не съел пищу. Предлагали два варианта: вылить на голову или за шиворот. Ребёнок должен был сделать выбор, какой пытке подвергнут соседнего. Повторю, речь идёт о четырёхлетних детях. Которые даже полностью речь не освоили. Я уже не могу вспомнить, выливали ли кому-то за шиворот, но такая альтернатива предлагалась, это я помню хорошо. У меня либо не спрашивали, либо этот ужас вытеснен в подсознание, и я его просто забыл.
Лично меня выливание на голову, к счастью, обошло стороной. Ко мне применяли немного иные методы пыток. Когда я отказывался есть кашу, то вначале я долго-долго сидел за столом перед остывшей тарелкой, пока другие дети играли (наверно, за исключением тех, кого «отстирывали» от «душа»). Воспиталки запрещали выходить из-за стола, пока не съем эту заклёкшую кашу. В принципе, мне на это было наплевать, мне посидеть несложно. Но при этом мне угрожали вылить кашу на голову, и я понимал, что это вполне может произойти, потому что воспитали уже делали это с другими детьми.
Это как террористы подтверждают серьёзность своих преступных намерений, убивая пару заложников из ста, чтобы остальные 98 не думали, что с ними шутят. Схема воздействия на психику детей примерно такая же. А если это помножить на ощущение всесилия взрослой тётки в сознании четырёхлетнего ребёнка, на неотвратимость её действий, на ощущение собственной беззащитности и беспомощности, то можно представить, какой ужас вселяли в детей эти экзекуции. Даже в тех, кого не пытали такими свирепыми способами. Я относился к последней когорте.
Так что каждый день я три раза в день сидел лишний час перед супом/кашей, ожидая прохладный душ из пищи. В какой-то момент воспиталки поняли, что этот метод на меня не очень действует. Тогда они немного усложнили систему пытки. Мне вручали тарелку с кашей и отводили в кабинет заведующей. Да, всё массовое насилие над детьми это происходило с ведома (если не по заказу) заведующей детским садом. В кабинете главгестаповки я сидел долго, может час, может два. Запомнился мне один такой раз, но вполне возможно, что их было несколько, просто они смешались в сознании в один.
Вторым бзиком была у воспиталок «социальная справедливость». Это имело единый сценарий, связанный с насилием. Если мальчик в ходе игры или ещё как-то случайно толкал девочку, наступал на песочный кулич или каким-то другим образом наносил ей «вред» (повторяю, даже случайно), то воспиталка криком останавливала игры, громко подзывала к себе мальчика и девочку, вручала девочке игрушечную лопатку и приказывала: «Ударь его по лицу!». Все остальные должны были смотреть. Девочка, разозлённая сломанным куличом, со всего размаху вмазывала мальчику по лицу деревянной лопаткой. У того начинала идти кровь из носа или распухала губа, мальчик ревел, один мальчик описался. Тоже не знаю, как уж отмывали потом кровь и что делали с описанными штанами. Наверно ничего, о чём я расскажу немного позже. Вот такой эксперимент Милгрэма в средней группе детского сада безо всяких подсадных актёров, имитирующих страдание. Интересной особенностью этой пытки было то, что так заканчивались только те инциденты, где «обидчиком» был мальчик, а «потерпевшей» - девочка. Конфликты между двумя мальчиками, двумя девочками или если обидчик – девочка этой экзекуцией не сопровождались.
Ещё одним видом наказания было выставлять описавшихся детей из группы на лестничную площадку. С учётом всего вышесказанного, полагаю, что таких было немало. Если ребёнок писался, то его выставляли на холодную лестничную площадку, где зимой, например, было градусов 15 максимум. И ребёнок в холодных колготах на практически не отапливаемой площадке стоял, пока не приходили родители. Может быть, воспиталки были под впечатлением от судьбы генерала Карбышева, не знаю. Но действовали они точно по методам его палачей.
Вполне возможно, было что-то ещё. Например, всплывают какие-то обломки воспоминаний, как воспиталка орёт на мальчика, заставляя его есть песок из песочницы. С чем это было связано и чем закончилось – уже не помню.
Опять же, не знаю, как всё это улаживалось с родителями. Хотя, могу понять, как. Например, мои рассказывали, что я каждый день от этих ужасов ревел и просил не приводить меня в этот детский сад. Рассказывал об экзекуциях. Мама тоже рыдала, ходила к заведующей, но та, по всей видимости, не реагировала. Ну теперь-то я не удивляюсь. Уже когда я стал взрослым, мне рассказали, почему меня не забирали из этой душегубки: устроить ребёнка в дет.сад было невозможно. Всё было занято. Даже в этот филиал гестапо меня взяли, оказывается, по блату. Папа договорился с директором завода, курировавшего этот детский сад. Забрать меня оттуда означало бы, во-первых, потерять место, а во-вторых, испортить отношения с отцовским директором. Поэтому через мои и мамины рыдания меня всё равно вели обратно.
Под воздействием этих пыток, как направленных лично на меня, так и увиденных мною, я и начал заикаться. Как это произошло я уже не помню. Родители говорят, что внезапно обнаружили. Я этому факту нисколько не удивлён. Удивлён тому, что не сорвало крышу напрочь и я не стал каким-нибудь шизофреником или маньяком. И, честно, было бы очень интересно узнать, как сложилась судьба у тех детей, которым досталось больше меня. На кого выливали суп, кого по приказу воспиталки били деревянной лопаткой по лицу и кого выставляли на холод в мокрых штанах.
С этого момента и начинается моя заикастая история. Как ребёнка, страдающего логоневрозом, меня удалось перевести в логопедический детский сад. В котором, по мнению родителей и детских врачей, мне были должны это заикание вылечить.
---
Новый – логопедический – детский сад был ощутимо более человечным местом, чем предыдущий. Нет, воспитательницы там не были чадолюбивыми нянями, окружающими детишек лаской и добротой. Обычные тётки за 30, которым на детей по большому счёту наплевать. Отбыть бы рабочее время без происшествий, да и домой. Этот пофигизм был лично для меня просто спасением – ведь он означал, что детей не будут обливать супом или выгонять на холод в мокрых штанах. Хочешь – ешь, не хочешь – не ешь, всем наплевать. Кстати, потом выяснилось, что одна из работниц жила в частном доме и держала свиней, и чем меньше дети ели, тем ей было лучше. Нет, она не отнимала у детей, но и не переводила потенциальную свиную еду на ненужные экзекуции.
Минусом безразличия воспитательниц было то, что все конфликты между детьми, драки, потасовки в основном не прерывались. Но учитывая способ «борьбы за справедливость» в прошлом дет.саду, я был этому даже частично рад. Всё-таки противостоять такому же 5-6-летке проще, чем когда тебя по чужому приказу бьют фанерной лопаткой по лицу, а ты не имеешь права защититься или даже уклониться от удара.
Впрочем, справедливости ради надо сказать, что иногда воспитательницы с нами занимались. Учили буквам, счёту, письму и т.п. Но в основном была самостоятельная деятельность. Рисовали сами, играли сами, сидели в углу и глядели в потолок сами. Какие-то игры придумывали. Помню, один мальчик предложил играть в роботов. Он себя назвал «Робот номер пять». Из какого-то фильма. Я иностранных фильмов не смотрел (на инженерские 120 рублей видик за две-три тысячи не купишь), так что понятия не имел, кто это и как играть. Из роботов я знал только робозайца из «Ну, погоди!». Этот же мальчик предложил играть в крестоносцев и гладиаторов. Кто это такие я уже на детском уровне знал – первые это рыцари, а вторые это рабы, которые бились друг с другом на потеху зрителей. И ещё Спартак, который всех освободил. Так что в этой игре я очень даже понимал, что к чему.
Ну а что с заиканием? Я заикался часто и не понимал, что делать. У меня не было опыта, навыков борьбы с этим. Когда я начинал говорить, ещё перед первыми членораздельными звуками в горле начинало клокотать, спазмы, я издавал звуки, похожие на «агыа-агыа-агыа», и на этом всё заканчивалось, потому что перевести это в речь я не мог. Спазмы не давали. Агыакать я мог хоть минуту – совершенно вхолостую. Иногда, правда, получалось говорить без звукового вступления. Как это получалось – я не знал. Получалось и всё.
В этом возрасте я уже понимал, что дефектен по сравнению с «нормальными» детьми и выгляжу уродливо, смешно. Разумеется, это очень сильно било по самооценке. А главное то, что я, к этому возрасту уже мальчик начитанный и весьма развитый для шестилетки, боялся говорить. Как только я готовился что-то сказать, накатывала паника, страх, что я сейчас опять начну агыакать, ничего толком не скажу, а все будут смеяться и передразнивать. И станут считать, что я какой-то урод, станут брезговать мной, гнушаться, избегать. Ведь по детско-иерархическим неписанным правилам, если ты дружишь с тем, кто вызывает неприязнь, то сам становишься отверженным.
Впрочем, детский сад у нас был логопедический, а потому многие дети тоже имели дефекты речи. И некоторые похуже, чем я. Например, был один мальчик, который ужасно картавил, имел в 6 лет словарный запас и выражал мысли на уровне, пожалуй, трёхлетки. Больше двух слов связать не мог. И те произносил, не выговаривая половины букв. Это не являлось какой-то болезнью, просто он был очень запущен педагогически.
Его родители – алкоголики – спровадили всех своих шестерых детей по пятидневкам и интернатам. Чтобы не мешали развлекаться. Мать, кстати, была награждена медалью материнства вначале II, а потом I степени. За то, что родила и «воспитала» вначале пятерых, а потом шестерых детей. Чуть-чуть до ордена «Материнская слава» не дотянула (а может и дотянула, не в курсе). Его дают, если родишь семерых. В статуте ордена, правда, не сказано ничего про алкоголизм орденоносной матери, интернаты, пятидневки, педагогическую запущенность и надо ли отнимать орден, если дети станут алкоголиками и/или преступниками.
Родила - получай орден. Так-то! А вот если родишь одного-двух, но воспитаешь так, что оба станут академиками или героями, то ордена не дадут. Не заслужила. Кстати, орденов отцовской славы в принципе не существует. Наверно, семья советского образца наличия отца в семье, а также отцовского воспитания детей не предполагала. Видимо, это что-то чуждое и ненужное. Ирония, конечно. Печальная.
Вернёмся к детсадовском контингенту. Одна девочка была с лёгкой олигофренией. Ну и с дефектом речи, конечно же. Эта девочка отличалась агрессивностью, постоянно лезла в драку как на мальчиков, так и на девочек, ругалась матом, хамила воспитательницам. Потом, уже в школьном возрасте, она заболела очень серьёзно и практически постоянно находилась в психиатрической больнице.
Ещё несколько детей картавили, некоторые заикались. У части детей было отставание в речевом развитии (тоже из-за педагогической запущенности). Находились в группе дети и без дефекта речи, которые попали в дет.сад по территориальному принципу.
Надо отметить, что педагогически запущенные дети (из неблагополучных семей) отличались агрессивностью, дефицитом внимания. Им ничто не было интересно. Они не могли заниматься каким-то видом деятельности больше нескольких минут. Когда все начинали играть, рисовать или что-то строить (в песочнице, например), эти дети быстро утрачивали интерес к играм и начинали пакостить другим. Возникали драки. Таких детей было человека четыре, все они были мальчиками (за исключением той девочки с олигофренией).
Насмешки над речью были обычным явлением. Какой-нибудь педагогически запущенный мальчик с уровнем речевого развития как у трёхлетнего ребёнка мог смеяться над заиканием развитых мальчугана или девчонки, хотя сам ужасно картавил и не мог собрать в единое предложение и трёх слов. Но когда начинали смеяться уже над ним, он бросался в драку. Причём ударить мог любым предметом, который был в руке. Однажды один из таких хулиганов ударил одногруппника килем цельнодеревянного игрушечного корабля. То есть считай тяжёлым деревянным бруском с острой гранью. Крови было много, произошло ли сотрясение, ушиб мозга – не знаю.
Поскольку детский сад был логопедическим, с нами занималась логопед. Женщина за 30, к детям относилась хорошо, нам всем она очень нравилась. Каких только упражнений не было. И песни пели, и нараспев говорили, и хлопали себя по бедру в тот момент, как произнести первый звук, и скороговорки проговаривали. И перед настольным зеркальцем губами шевелили. Всех применённых способов борьбы с заиканием я уже не помню. Но проблема никуда не делась. Не могу сказать, было ли это последствием низкого профессионализма логопеда или такой у меня трудный случай.
Параллельно детсадовской жизни была ещё жизнь домашняя и дворовая. Домашняя жизнь текла вполне обычно. Мама тоже пыталась исправить заикание. Применяла те же известные методы. Говорить нараспев, тянуть первую букву слова. Кстати, под нами жила соседка, которая тоже заикалась, и она как раз тянула первую букву, чтобы начать говорить. Но у меня это не получалось. Наоборот, когда я пытался тянуть первую букву, спазмы и агыаканье возникали чаще. Уже потом, лет в 13-16, я понял и смог сформулировать для себя, в чём дело. Но в этом возрасте я лишь видел, что эти способы не работают.
Впрочем, родители надеялись, что это детское, и в пубертатном возрасте я это «перерасту».
Дворовая жизнь почти не касалась моего заикания. У меня были трое друзей (один уехал, когда нам было 6 лет). Ни один из них не глумился надо мной, не считал изгоем или каким-то уродом. Правда, изредка бывало, что мои непроизвольные звуки вызывали смех. Но это было так редко, что я просто не обращал на это внимание. К тому же этот смех не был издевательским: мальчишки очень старались его сдержать, чтобы меня не обидеть. Между тем я был заводилой, придумывал игры, и моё заикание как-то терялось на этом фоне.
Были какие-то ребята не из нашей компании (шпана), которые, услышав моё заикание, смеялись, передразнивали, пытались оскорбить словами. Но я на это внимания не обращал, так как не имел с ними никакой эмоциональной связи. Для меня это было всё равно, что кривлялся бы манекен за стеклом витрины.
Когда я заканчивал детский сад, я понимал, что придётся идти в школу, и это меня пугало. Ведь если в детском саду воспитательница могла пресечь драку или насмешки (хотя это бывало и редко), то в школе, как мне сказали родители, учительница на перемене уходит в учительскую, и дети предоставлены сами себе. А это значит, что хулиганы начинают прессовать тех, кто имеет какие-то изъяны: слабых, умных (для младше-школьной иерархии это изъян), одноклассников с дефектами. Слабым я, кстати, не был (в физическом развитии от сверстников не отставал), буду ли я «умным» по сравнению с другими я не мог отдавать себе отчёт, но вот заикание я уже ощутил в качестве дефекта и опасался, что будут объектом для насмешек и издевательств. Но проблемы возникли совсем не те, которые я предполагал.
Про атмосферу в семьях дорогих россиян с примерами повествует книга Другая химия от Дениса Бурхаева. В наше время профессия учителя ещё менее уважаема, ещё более бесправна, качество человеческого материала хуже, да есть и своеобразные приметы времени типа "арестантский уклад един" + Врачи поражены: в России не осталось здоровых выпускников 20 июн 2017, правда.ру..
---
Как многие знают, я заикаюсь. Это началось примерно в 4 года, и с тех пор я обладаю такой вот интересной особенностью. Расскажу об этом, как это возникло, как продолжалось и как я с этим вполне благополучно живу. И не только живу, а с самых школьных лет вполне себе успешно публично выступаю, в том числе и на федеральных телевизионных каналах. Вполне возможно, что история вокруг моего заикания растянется на несколько статей, настолько там захватывающий сюжет и лихие повороты. Рассказывать буду обстоятельно, подробно, потому что хочу, чтобы эти мои статьи помогли мужчинам, которые, как и я, заикаются.
Примерно до 4 лет я не заикался, обладал довольно быстрой и понятной (с учётом раннедетской картавости) речью. Началось всё после того, как в нашей группе детского сада воспитательницы под предводительством заведующей решили устроить филиал гестапо. Взялись они за это дело всерьёз, и в ход пошли совсем недетские методы.
Одним из их заскоков была идея насильного кормления детей. Уж не знаю, требовали ли от них какого-то прироста массы детей в ходе откорма (как свиней на мясо, да-да). Но как бы то ни было, по их мнению, дети были обязаны есть всё, что дают, и до последней ложки. Попробуй не ешь. Дети «едовые», то есть которые метут всё, что на стол поставили, под раздачу не попали. А вот те, кто ел мало, отхватили. Кое-что из садистских методов помню отчётливо, словно перед собой вижу. Например, одной девочке, которая не стала есть не то суп, не то кашу, вылили тарелку на голову. Так она и сидела, обтекая супом. Лицо, волосы, одежда – всё было залито супом. Как воспиталки её потом отмывали и что говорили родителям – не знаю. Знаю только, что ничего им не было – родители даже не забрали девочку из этого детсада. И вот отложилось у меня в памяти, что эту экзекуцию воспиталки повторяли не раз, в том числе и с этой девочкой. Опять же, не знаю, как потом они объясняли родителям то, что одежда и волосы детей залиты жиром и капустой из супа.
Иногда делали так. У соседнего за столом ребёнка спрашивали, что сделать с тем, кто не съел пищу. Предлагали два варианта: вылить на голову или за шиворот. Ребёнок должен был сделать выбор, какой пытке подвергнут соседнего. Повторю, речь идёт о четырёхлетних детях. Которые даже полностью речь не освоили. Я уже не могу вспомнить, выливали ли кому-то за шиворот, но такая альтернатива предлагалась, это я помню хорошо. У меня либо не спрашивали, либо этот ужас вытеснен в подсознание, и я его просто забыл.
Лично меня выливание на голову, к счастью, обошло стороной. Ко мне применяли немного иные методы пыток. Когда я отказывался есть кашу, то вначале я долго-долго сидел за столом перед остывшей тарелкой, пока другие дети играли (наверно, за исключением тех, кого «отстирывали» от «душа»). Воспиталки запрещали выходить из-за стола, пока не съем эту заклёкшую кашу. В принципе, мне на это было наплевать, мне посидеть несложно. Но при этом мне угрожали вылить кашу на голову, и я понимал, что это вполне может произойти, потому что воспитали уже делали это с другими детьми.
Это как террористы подтверждают серьёзность своих преступных намерений, убивая пару заложников из ста, чтобы остальные 98 не думали, что с ними шутят. Схема воздействия на психику детей примерно такая же. А если это помножить на ощущение всесилия взрослой тётки в сознании четырёхлетнего ребёнка, на неотвратимость её действий, на ощущение собственной беззащитности и беспомощности, то можно представить, какой ужас вселяли в детей эти экзекуции. Даже в тех, кого не пытали такими свирепыми способами. Я относился к последней когорте.
Так что каждый день я три раза в день сидел лишний час перед супом/кашей, ожидая прохладный душ из пищи. В какой-то момент воспиталки поняли, что этот метод на меня не очень действует. Тогда они немного усложнили систему пытки. Мне вручали тарелку с кашей и отводили в кабинет заведующей. Да, всё массовое насилие над детьми это происходило с ведома (если не по заказу) заведующей детским садом. В кабинете главгестаповки я сидел долго, может час, может два. Запомнился мне один такой раз, но вполне возможно, что их было несколько, просто они смешались в сознании в один.
Вторым бзиком была у воспиталок «социальная справедливость». Это имело единый сценарий, связанный с насилием. Если мальчик в ходе игры или ещё как-то случайно толкал девочку, наступал на песочный кулич или каким-то другим образом наносил ей «вред» (повторяю, даже случайно), то воспиталка криком останавливала игры, громко подзывала к себе мальчика и девочку, вручала девочке игрушечную лопатку и приказывала: «Ударь его по лицу!». Все остальные должны были смотреть. Девочка, разозлённая сломанным куличом, со всего размаху вмазывала мальчику по лицу деревянной лопаткой. У того начинала идти кровь из носа или распухала губа, мальчик ревел, один мальчик описался. Тоже не знаю, как уж отмывали потом кровь и что делали с описанными штанами. Наверно ничего, о чём я расскажу немного позже. Вот такой эксперимент Милгрэма в средней группе детского сада безо всяких подсадных актёров, имитирующих страдание. Интересной особенностью этой пытки было то, что так заканчивались только те инциденты, где «обидчиком» был мальчик, а «потерпевшей» - девочка. Конфликты между двумя мальчиками, двумя девочками или если обидчик – девочка этой экзекуцией не сопровождались.
Ещё одним видом наказания было выставлять описавшихся детей из группы на лестничную площадку. С учётом всего вышесказанного, полагаю, что таких было немало. Если ребёнок писался, то его выставляли на холодную лестничную площадку, где зимой, например, было градусов 15 максимум. И ребёнок в холодных колготах на практически не отапливаемой площадке стоял, пока не приходили родители. Может быть, воспиталки были под впечатлением от судьбы генерала Карбышева, не знаю. Но действовали они точно по методам его палачей.
Вполне возможно, было что-то ещё. Например, всплывают какие-то обломки воспоминаний, как воспиталка орёт на мальчика, заставляя его есть песок из песочницы. С чем это было связано и чем закончилось – уже не помню.
Опять же, не знаю, как всё это улаживалось с родителями. Хотя, могу понять, как. Например, мои рассказывали, что я каждый день от этих ужасов ревел и просил не приводить меня в этот детский сад. Рассказывал об экзекуциях. Мама тоже рыдала, ходила к заведующей, но та, по всей видимости, не реагировала. Ну теперь-то я не удивляюсь. Уже когда я стал взрослым, мне рассказали, почему меня не забирали из этой душегубки: устроить ребёнка в дет.сад было невозможно. Всё было занято. Даже в этот филиал гестапо меня взяли, оказывается, по блату. Папа договорился с директором завода, курировавшего этот детский сад. Забрать меня оттуда означало бы, во-первых, потерять место, а во-вторых, испортить отношения с отцовским директором. Поэтому через мои и мамины рыдания меня всё равно вели обратно.
Под воздействием этих пыток, как направленных лично на меня, так и увиденных мною, я и начал заикаться. Как это произошло я уже не помню. Родители говорят, что внезапно обнаружили. Я этому факту нисколько не удивлён. Удивлён тому, что не сорвало крышу напрочь и я не стал каким-нибудь шизофреником или маньяком. И, честно, было бы очень интересно узнать, как сложилась судьба у тех детей, которым досталось больше меня. На кого выливали суп, кого по приказу воспиталки били деревянной лопаткой по лицу и кого выставляли на холод в мокрых штанах.
С этого момента и начинается моя заикастая история. Как ребёнка, страдающего логоневрозом, меня удалось перевести в логопедический детский сад. В котором, по мнению родителей и детских врачей, мне были должны это заикание вылечить.
---
Новый – логопедический – детский сад был ощутимо более человечным местом, чем предыдущий. Нет, воспитательницы там не были чадолюбивыми нянями, окружающими детишек лаской и добротой. Обычные тётки за 30, которым на детей по большому счёту наплевать. Отбыть бы рабочее время без происшествий, да и домой. Этот пофигизм был лично для меня просто спасением – ведь он означал, что детей не будут обливать супом или выгонять на холод в мокрых штанах. Хочешь – ешь, не хочешь – не ешь, всем наплевать. Кстати, потом выяснилось, что одна из работниц жила в частном доме и держала свиней, и чем меньше дети ели, тем ей было лучше. Нет, она не отнимала у детей, но и не переводила потенциальную свиную еду на ненужные экзекуции.
Минусом безразличия воспитательниц было то, что все конфликты между детьми, драки, потасовки в основном не прерывались. Но учитывая способ «борьбы за справедливость» в прошлом дет.саду, я был этому даже частично рад. Всё-таки противостоять такому же 5-6-летке проще, чем когда тебя по чужому приказу бьют фанерной лопаткой по лицу, а ты не имеешь права защититься или даже уклониться от удара.
Впрочем, справедливости ради надо сказать, что иногда воспитательницы с нами занимались. Учили буквам, счёту, письму и т.п. Но в основном была самостоятельная деятельность. Рисовали сами, играли сами, сидели в углу и глядели в потолок сами. Какие-то игры придумывали. Помню, один мальчик предложил играть в роботов. Он себя назвал «Робот номер пять». Из какого-то фильма. Я иностранных фильмов не смотрел (на инженерские 120 рублей видик за две-три тысячи не купишь), так что понятия не имел, кто это и как играть. Из роботов я знал только робозайца из «Ну, погоди!». Этот же мальчик предложил играть в крестоносцев и гладиаторов. Кто это такие я уже на детском уровне знал – первые это рыцари, а вторые это рабы, которые бились друг с другом на потеху зрителей. И ещё Спартак, который всех освободил. Так что в этой игре я очень даже понимал, что к чему.
Ну а что с заиканием? Я заикался часто и не понимал, что делать. У меня не было опыта, навыков борьбы с этим. Когда я начинал говорить, ещё перед первыми членораздельными звуками в горле начинало клокотать, спазмы, я издавал звуки, похожие на «агыа-агыа-агыа», и на этом всё заканчивалось, потому что перевести это в речь я не мог. Спазмы не давали. Агыакать я мог хоть минуту – совершенно вхолостую. Иногда, правда, получалось говорить без звукового вступления. Как это получалось – я не знал. Получалось и всё.
В этом возрасте я уже понимал, что дефектен по сравнению с «нормальными» детьми и выгляжу уродливо, смешно. Разумеется, это очень сильно било по самооценке. А главное то, что я, к этому возрасту уже мальчик начитанный и весьма развитый для шестилетки, боялся говорить. Как только я готовился что-то сказать, накатывала паника, страх, что я сейчас опять начну агыакать, ничего толком не скажу, а все будут смеяться и передразнивать. И станут считать, что я какой-то урод, станут брезговать мной, гнушаться, избегать. Ведь по детско-иерархическим неписанным правилам, если ты дружишь с тем, кто вызывает неприязнь, то сам становишься отверженным.
Впрочем, детский сад у нас был логопедический, а потому многие дети тоже имели дефекты речи. И некоторые похуже, чем я. Например, был один мальчик, который ужасно картавил, имел в 6 лет словарный запас и выражал мысли на уровне, пожалуй, трёхлетки. Больше двух слов связать не мог. И те произносил, не выговаривая половины букв. Это не являлось какой-то болезнью, просто он был очень запущен педагогически.
Его родители – алкоголики – спровадили всех своих шестерых детей по пятидневкам и интернатам. Чтобы не мешали развлекаться. Мать, кстати, была награждена медалью материнства вначале II, а потом I степени. За то, что родила и «воспитала» вначале пятерых, а потом шестерых детей. Чуть-чуть до ордена «Материнская слава» не дотянула (а может и дотянула, не в курсе). Его дают, если родишь семерых. В статуте ордена, правда, не сказано ничего про алкоголизм орденоносной матери, интернаты, пятидневки, педагогическую запущенность и надо ли отнимать орден, если дети станут алкоголиками и/или преступниками.
Родила - получай орден. Так-то! А вот если родишь одного-двух, но воспитаешь так, что оба станут академиками или героями, то ордена не дадут. Не заслужила. Кстати, орденов отцовской славы в принципе не существует. Наверно, семья советского образца наличия отца в семье, а также отцовского воспитания детей не предполагала. Видимо, это что-то чуждое и ненужное. Ирония, конечно. Печальная.
Вернёмся к детсадовском контингенту. Одна девочка была с лёгкой олигофренией. Ну и с дефектом речи, конечно же. Эта девочка отличалась агрессивностью, постоянно лезла в драку как на мальчиков, так и на девочек, ругалась матом, хамила воспитательницам. Потом, уже в школьном возрасте, она заболела очень серьёзно и практически постоянно находилась в психиатрической больнице.
Ещё несколько детей картавили, некоторые заикались. У части детей было отставание в речевом развитии (тоже из-за педагогической запущенности). Находились в группе дети и без дефекта речи, которые попали в дет.сад по территориальному принципу.
Надо отметить, что педагогически запущенные дети (из неблагополучных семей) отличались агрессивностью, дефицитом внимания. Им ничто не было интересно. Они не могли заниматься каким-то видом деятельности больше нескольких минут. Когда все начинали играть, рисовать или что-то строить (в песочнице, например), эти дети быстро утрачивали интерес к играм и начинали пакостить другим. Возникали драки. Таких детей было человека четыре, все они были мальчиками (за исключением той девочки с олигофренией).
Насмешки над речью были обычным явлением. Какой-нибудь педагогически запущенный мальчик с уровнем речевого развития как у трёхлетнего ребёнка мог смеяться над заиканием развитых мальчугана или девчонки, хотя сам ужасно картавил и не мог собрать в единое предложение и трёх слов. Но когда начинали смеяться уже над ним, он бросался в драку. Причём ударить мог любым предметом, который был в руке. Однажды один из таких хулиганов ударил одногруппника килем цельнодеревянного игрушечного корабля. То есть считай тяжёлым деревянным бруском с острой гранью. Крови было много, произошло ли сотрясение, ушиб мозга – не знаю.
Поскольку детский сад был логопедическим, с нами занималась логопед. Женщина за 30, к детям относилась хорошо, нам всем она очень нравилась. Каких только упражнений не было. И песни пели, и нараспев говорили, и хлопали себя по бедру в тот момент, как произнести первый звук, и скороговорки проговаривали. И перед настольным зеркальцем губами шевелили. Всех применённых способов борьбы с заиканием я уже не помню. Но проблема никуда не делась. Не могу сказать, было ли это последствием низкого профессионализма логопеда или такой у меня трудный случай.
Параллельно детсадовской жизни была ещё жизнь домашняя и дворовая. Домашняя жизнь текла вполне обычно. Мама тоже пыталась исправить заикание. Применяла те же известные методы. Говорить нараспев, тянуть первую букву слова. Кстати, под нами жила соседка, которая тоже заикалась, и она как раз тянула первую букву, чтобы начать говорить. Но у меня это не получалось. Наоборот, когда я пытался тянуть первую букву, спазмы и агыаканье возникали чаще. Уже потом, лет в 13-16, я понял и смог сформулировать для себя, в чём дело. Но в этом возрасте я лишь видел, что эти способы не работают.
Впрочем, родители надеялись, что это детское, и в пубертатном возрасте я это «перерасту».
Дворовая жизнь почти не касалась моего заикания. У меня были трое друзей (один уехал, когда нам было 6 лет). Ни один из них не глумился надо мной, не считал изгоем или каким-то уродом. Правда, изредка бывало, что мои непроизвольные звуки вызывали смех. Но это было так редко, что я просто не обращал на это внимание. К тому же этот смех не был издевательским: мальчишки очень старались его сдержать, чтобы меня не обидеть. Между тем я был заводилой, придумывал игры, и моё заикание как-то терялось на этом фоне.
Были какие-то ребята не из нашей компании (шпана), которые, услышав моё заикание, смеялись, передразнивали, пытались оскорбить словами. Но я на это внимания не обращал, так как не имел с ними никакой эмоциональной связи. Для меня это было всё равно, что кривлялся бы манекен за стеклом витрины.
Когда я заканчивал детский сад, я понимал, что придётся идти в школу, и это меня пугало. Ведь если в детском саду воспитательница могла пресечь драку или насмешки (хотя это бывало и редко), то в школе, как мне сказали родители, учительница на перемене уходит в учительскую, и дети предоставлены сами себе. А это значит, что хулиганы начинают прессовать тех, кто имеет какие-то изъяны: слабых, умных (для младше-школьной иерархии это изъян), одноклассников с дефектами. Слабым я, кстати, не был (в физическом развитии от сверстников не отставал), буду ли я «умным» по сравнению с другими я не мог отдавать себе отчёт, но вот заикание я уже ощутил в качестве дефекта и опасался, что будут объектом для насмешек и издевательств. Но проблемы возникли совсем не те, которые я предполагал.
